Главное меню





Рецензия Екатерины Васильевой на книгу Виктора Ляху «Люциферов бунт Ивана Карамазова. Судьба героя в зеркале библейских аллюзий»


2-е изд. испр. и доп.
Серия «Богословские исследования»
М.: ББИ, 2019, 320 c.
Рецензия опубликована в журнале Страницы 22:2

 

В поэтике Достоевского особое место занимают библейские аллюзии, на это не раз обращали внимание исследователи. В мировой науке также сложилась традиция соотносить образ Ивана Карамазова с целым рядом масштабных, метафизически-знаковых персонажей мировой литературы: Фаустом, Гамлетом, Дон Кихотом и др. Но, конечно, именно библейские герои, бывшие в свою очередь прототипами героев мировой литературы, Достоевскому ближе, и он обращается в основном к ним, представляя тот или иной образ внутри созидаемого им литературного текста. В своей книге «Люцеферов бунт Ивана Карамазова» Виктор Ляху доказывает, что образ старшего из братьев Карамазовых прямо осмысляется Достоевским как аллюзия на Денницу – первого ангела, восставшего против Творца.

Библейский сюжет о Деннице, или в европейской традиции о Люцифере, стал, по мысли автора книги, для писателя той интертекстуальной парадигмой, по которой он выстраивает основную линию романа. Именно библейская парадигма была им положена в основу собственной художественной и идейной стратегии. И В. Ляху как исследователь показывает, что Библия как прототекст дает нам понять, что Достоевский воплотил в «Братьях Карамазовых» фундаментальную идею своей эпохи, идею бунтующего человека, понимающего свободу как своеволие. Кульминацией этой борьбы стало, как писал сам Достоевский, «столкновение двух самых противоположных идей, которые только и могли существовать на земле: человекобог встретил Богочеловека».

Анализируя историю конфликта отца и братьев внутри романа, В. Ляху показывает, что его корни уходят в историю человечества, что это тот вечный конфликт, который начался у истоков творения и которым проверяется всякий человек, приходящий в мир, ибо дар свободы – это опасный дар, ведущий или к гибели или к спасению. Люциферу надлежало быть ангелом света, а он через свой бунт становится ангелом тьмы. Не смотря на то, что о Деннице в Библии сказано немного (миф о Люцифере вообще принадлежит более поздней христианской культуре), В. Ляху рассматривает текст романа Достоевского и его героев сквозь призму библейского текста. Он показывает, что для писателя важной является мысль, которой пронизана вся Библия: человек, не решивший свои взаимоотношения с Богом, вынужден блуждать по запутанному лабиринту, наматывая круги ада и при этом вовлекая в него других.

Любое прочтение классического романа, безусловно, не может претендовать на единственно верное, так взгляд исследователя – это всегда интерпретация и реконструкция изначальных смыслов. И Ляху не претендует на безошибочность своей концепции, но, что невозможно не признать, он дает читателю ключ, открывающий многие коллизии романа, в которых без знания Библии разобраться просто невозможно. Тем более что Достоевский сам это признавал, считая Библию книгой, которая помогает разобраться в хитросплетениях жизни. В том же романе «Братья Карамазовы» есть такие слова: «Господи! Что за книга Св. Писание, какое чудо и какая сила, данные в Нем человеку! И сколько тайн, разрешенных и откровенных! Люблю книгу сию! Гибель народу без Слова Божия. Ибо жаждет душа Его слова и всякого прекрасного восприятия».

Но было бы странно рассматривать толкование романа как простохудожественную иллюстрацию к Библии. Собственно В. Ляху так и не рассматривает «Братьев Карамазовых», показывая очень сложную и оригинальную ткань романа, как самостоятельного художественного произведения, многоуровневый полифонический текст, в котором можно найти аллюзии не только библейские, но и древнерусские, житийные, переклички с европейской литературой (одна Легенда о Великом инквизиторе чего стоит!) и даже с современной ему литературой и философией. Однако все это исследователь оставляет в стороне, сосредотачиваясь на том, что считает стержневым для идейной и художественной конструкции романа.
Вот что о книге рассказывает сам автор, Виктор Ляху: «Вероятно, читатель задается вопросом, что побудило меня взяться за «Братьев Карамазовых»и почему такое неожиданное соотнесение Ивана (быть может, даже странное) – с мрачным образом библейского Люцифера? С одной стороны, потому что «Карамазовы» – это итоговый роман «великого Пятикнижия» Достоевского, который в разные эпохи нуждается в новом прочтении, и с другой – потому что главный герой так и остается «мировой загадкой», как сказал об этом почти 100 лет тому назад Бердяев. На протяжении ХХ века сложилась устойчивая традиция соотносить образ Ивана Карамазова с целым рядом знаковых персонажей мировой литературы (Иван/Фауст, Иван/Гамлет, Иван/Иванушка-дурачок).

Все перечисленные версии представляются вполне законными, но ими проблематика образа Ивана не была исчерпана. Оглядка на Люцифера и попытка осмыслить героя в контексте Писания представилась мне не менее важной, поскольку тема извечной борьбы добра и зла, борьбы, порожденной когда-то и заданной на долгие века первоначальной вселенской катастрофой (бунтом Люцифера), занимает в «Братьях Карамазовых» особое, на мой взгляд, главенствующее место. Иванов бунт под знаком Люцифера – свидетельство типологического родства героя «Карамазовых» с Люцифером в нескольких капитальных пунктах: гордыня, высокомерие, эгоцентризм, солипсизм, склонность к обольщению. Циник Ракитин, не лишенный, однако, проницательности, видит в Иване роковое существо: «…этот Иван прельстил вас всех, что вы все пред ним благоговеете?»

Люциферическое самоопределение героя, как ни странно, оборачивается тем, что в соблазн впадает не «треть» даже, если воспользоваться библейской формулой, а уже все царство Карамазовых: и сам Федор Павлович, и Смердяков, и Дмитрий, и Алеша. С другой стороны, как и на Люцифере, на загадочном «сфинксе» Скотопригоньевска лежит для окружающих «печать совершенства… мудрости, венец красоты» (Иез 28:12). Дмитрий в разговоре с Алешей с полным основанием подчеркивает в среднем брате нечто особенное: «Иван над нами высший, но ты у меня херувим». К сожалению, после трагедии в Скотопригоньевске, Иван, если воспользоваться определением Иезекииля, уже не «помазанный херувим» (Иез 28:14, 15). Гордыня и тщеславие «погубили мудрость его» (Иез 28:16). Он теперь мрачный, несчастный богоборец люциферической одержимости, но отнюдь не утративший обаяния, не погибший. Иван все-таки лишь аллюзийно «подобен» Люциферу, и ему дан-таки шанс вновь стать Ангелом света. И что из этого получилось? Об этом, дорогой читатель, настоящая книга».

Роман Достоевского, как и любое произведение искусства, полифоничен, его можно рассматривать с точки зрения взаимоотношения героев внутри сюжета, героев и автора, текста романа и других текстов, которые легки в его основу или используются в качестве аллюзий и т.д. Современная наука для этого предусматривает различные исследовательские опции: текст, контекст, интертекст и т.д. Но есть еще один важный пласт взаимоотношения романа и его героев, его автора с читателем. Потому что не только автор творит космос романа, но и читатель, потому что каждый читает по-своему и по-своему воспринимает сюжет и художественный язык произ-ведения. И если у исследователя есть определенный финал – вывод, к которому он приходит в результате своего исследования, то диалог читатель – роман – автор не имеет определенного завершения, это всегда открытый финал. А если еще в этот диалог входит исследователь, показавший читателю новый ракурс прочтения, то, можно сказать, что это бесконечный процесс. Уверена, что после прочтения книги В. Ляху читатель перечитает роман «Братья Карамазовы» совершенно новыми глазами.

 
Екатерина Васильева

 
 
s
s